Она ходит, выбирает, я прогуливаюсь по магазину. Вижу, молодой продавец мучается – ценник подправляет, чтобы линии овальными были в цифрах, а его корявая нетерпеливая рука то туда, то суда заезжает. Я дал ему помучиться, а потом протягиваю руку, из руки получаю фломастер и несколькими медленными, но овальными штрихами скрадываю его ошибки. Он благодарит т.к. мученья и угрызения совести позади. Я подумал, что мой урок ему пригодится, и наблюдал с любопытством, не проявится ли хоть что-нибудь у него от меня перенятое. Впрочем, дабы не быть навязчивым, отошел.

 
Но вот мы рассчитываемся с его отцом (вероятно), и не хватает греческих денег. Я, шутя, напомнил, что помогал ценник нарисовать. Сын тотчас поддержал мою шутку. И отец-хозяин заулыбался, обещал по-гречески снизить цены. Слова не очень были нужны, важнее было то, что он улыбался и, приговаривая непонятное, воздух спрессовывал мягко руками, что означало скидки.

 
Но и сын разошелся, преподнес небольшую бутылку вина, как подарок.
Наконец, мы расстались, я сказал, переводила, конечно, все Таня, дескать, (и это действительно гид нам сообщил) открывается в Салониках музей Георгия Костаки с неофициальной живописью 20-60-х годов из России, и там будут и мои картины, т.к. я живописец, и далее советовал ценник ему не выбрасывать, и даже поставил автограф на нем, и со временем его выгодно перепродать… - уходя, я руками махал, удаляясь по маленькой улочке, и он руками махал из магазина сквозь окна.

 
Приземляясь, когда самолет пошел на сниженье, я вспомнил и рассмеялся, Танищина голова у меня лежала на животе и коленях – я думал, хоть смеялся я молча, проснется она от тряски живота, но она не проснулась.

 
*

 
Смешного было много. Жара 35 градусов, город ходит в шортах и в плавках и в купальных костюмах – но через каждые 3-4 метра висят перед магазинами шубы. Сотни магазинов – это с кондиционерной прохладою залы и в них бесконечными рядами сотни шуб. Но это не только смешно, это сумасшествие какое-то. И все люди какие-то тиховатые в этих магазинах.

 
И действительно кто-то заходит и примеривает эти шубы. И, в конце концов, это давит на тебя, хочешь - не хочешь, а рано или поздно начнешь и ты примеривать.

 
Невольно и они стали предметом наших разговоров с Танищей. Я наверно стал что-нибудь говорить о шубизме, как явлении, и что-нибудь говорил о шубистах, а Таня их прозвала шубертами.

 
А однажды за завтраком, нет, за ужином, но в том же ресторане, где мы завтракаем, но не за теми столиками, что у моря, а за теми, что на улочке, на веранде, так вот, там взяли мороженное (почему-то непостижимых размеров и сладости особенно на самом дне от варенья – которое мы вдвоем не могли доесть, зато прикончили, тоже, на мой взгляд, довольно паскудный, потому что шоколадный, кисель), и вот, вдруг появились за соседними столиками немцы, со знакомыми физиономиями за завтраком, но вдруг спокойная важность их лиц была нарушена и растревожена, кто-то торопливо вошел с целлофановой сумкой и заставил кого-то примерить коричневую кожаную куртку под одобрительные возгласы, последовавшие за какой-то изумленно вопросительной интонацией (даже выкриком изумленным скорее), … - и затем торопливо куртка была спрятана в сумку.

 
Я понял, что они сделали удачную покупку в комиссионном магазине, который имеет более современное название «секонд хенд», и который я тоже очень люблю, и мы тоже с Танищей там кое-что купили, и мне кажется, что я этому магазину еще более удачное название придумал – не «секонд ханд», а «хепи энд».

 
Мне захотелось именно такую же куртку, как купили немцы, и мы пошли, и как ни странно нашли ее подобие (только не было одной пуговицы на плече, и вид у нее был не такой новехонький, как у немцев, но очень приличный). И Танище купила две карикатуры, два шаржа на шубы: это были два вроде бы полушубка, но сшитые как будто в знак протеста – у одной, при ее темномеховости, были замшевые темные рукава и короткий стойкой воротничок походил на узкую ленту кашне, брошенное, обхватив предварительно шею, за спину длинной полоской донизу, и даже чуть ниже спускался – сзади было впечатление, что здесь шубка и начинается, я шутя говорил, что она ее одела задом на перед.. А вторая шубка, точнее полушубок, а еще точнее – жакет или кофточка, точно имела действительно высоко на талии вязанный низ и только на плечах нечто рыжее и меховое, наброшенное и сшитое, вернее скрепленное со сборками тонкой черной лентой посередине, чтобы сборки и волны меха не опадали. Это был дизайнерский вызов и насмешка всему шубному делу в мире, но мы были очень довольны, вот после этого у меня и родилось название «хепи энд».
…
Хозяин был толстый, нет, не толстый, а как будто нормальную фигуру мужчины, как коробку примяли и она от этого ненормально расширилась - так расширены были как-то плечи у старика и расширенный вперед нос (хотя, пожалуй, как и у всех греков, но у него особенно). Он ел арбуз, и только что угостил девушку продавщицу – я в шутку вызывающе вопросительно стал смотреть, а не угостят ли и меня? И он тотчас меня угостил, и я, довольный, стал есть свой кусок арбуза, озирая огромную лавку с множеством ходов и высоченными потолками. Далее мы стали покупать меха для Танищи, описанные уже только что, а девица нас тайно подбадривала и вдохновляла торговаться порешительней с дедом. Он был криклив и неприступен, русским в отличие от девицы говорил неровно, то очень хорошо, то плоховато – видимо прикидывался. После долгих упреков друг друга и товаров, компромисс нашелся благодаря все-таки шепоту этой девицы: «да вы с ним порешительней, и он уступит!».

 
По утрам в дальнейшем мы встречали ее за завтраком, к нашему удивлению в ресторане – оказалось, что она работает в двух местах – я сказал было несколько раз по-гречески «кали мера», а потом стал по-русски «доброе утро» говорить, думалось, что так ей приятней, т.к. она тоже, как многие продавцы магазинов, была гречанкой из России, и звали ее Тамарой, у нее было доброе улыбающееся черными глазами лицо.

 
На прощание я подарил ей стихотворенье короткое, и она легко могла его запомнить:

Пусть серебристый мотылек
Не покидает кошелек.

Она улыбалась. А наследующий раз, это было утро отъезда решил подарить что-то посерьезней, думаю, ну что шутка, она хороша, но ее мало, и подарил еще стихотворение, короче даже:
Где-то в саду
взмахнула ворона крылом

Она сказала «Ах как хорошо!» восхищенно, с такой редкой и простодушной интонацией, что не ясно было, кто кого облагодетельствовал.

 
У нее была подружка, постарше местная гречанка, не говорящая по-русски, и она-то и сохранила мои камешки, забытые на столе за завтраком. Как сближаются и дружат похожие и близкие души. Одной я стихи подарил-прочитал, а другой поцеловал руку за то, что не смахнула она восемь камешков на песок за веранду.